Самый мой жуткий периодический ночной кошмар: сижу я голый, за партой, не понимаю какой сейчас урок, - и меня вызывают к доске. Я медленно выхожу, сложа руки на причинном месте. Кабинет обычно выкрашен в желтый. Не знаю нихрена! Сразу возникает такое тянущее противное ощущение в паху и в солнечном сплетении, от мыслей, что ничего не выучил, и сейчас тебе влепят парашу, а потом будет еще сложнее хотя бы немножко разобраться, и конечно же в следующий раз не выучишь еще больше, потому что лень, невыносимо лень делать то что не хочется… В итоге к чертям забросишь эту алгебру или физику, совсем опустишься и не выпутаться никогда тебе из липкой паутины.
К чему бы это? Я почти уже не сентиментальный женатый бородатый взрослый дядька с подрастающим пузом. К родной школе восемь лет не подходил. С одноклассниками даже в “одноклассниках” не общаюсь. Все коридорные розовые сопли забыл как страшный сон. Но страшный сон-то как раз и остался. Вскакиваю в поту из-за невыученных уроков…
Вранье, все я помню.
И конечно первое сентября на дух не переношу. Терпеть не могу ни астры ни гладиолусы. Астры за то, что их жиденький букет неизменно ежегодно мне вручали для дарения. Гладиолусы – за то что на фоне ощетинившихся охапок мои астрочки выглядели особенно жалко. Единственный плюс дня знаний заключался в двух чисто символических уроках. Последний рывок к ушедшему лету - выйти на школьный двор и понять: “Завтра я умру. От меня останется только невзрачное тело без стремлений и целей.”
Но откуда тогда берется горько-кислая ностальгия, вкус дыхания и… беспокойство? Два урока – и до одури гулять, есть арбуз. Ты можешь весь остаток дня совершенно ни о чем не думать, это же свобода! Еще ведь совсем тепло. Можно без куртки. Лазить по забору. Сожрать горсть боярышника. Странный этот день. Стриженые дети спешат стареть.
